Записки доцента

Что-то я последнее время все про чушь какую-то пишу в жж…
Так вот, концептуально.
Меня - как человека, начитанного гораздо меньше, чем ему бы хотелось, да и вообще не слишком начитанного… - очень раздражает, когда очень начитанные критики (ни к кому в отдельности, это общая практика) пишут в статьях и рецензиях: на стихи Такого-то сильное влияние оказали Такой-то, Сякой-то и Разтакой-то. Ты не мудри, хочется критику сказать, ты пальцем покажи. А то, небось, сам эти влияния придумал… Да и вообще само по себе такое заявление обычно ничего не значит. И не дает. Кроме “вписанности автора в контекст” (да и то…). Кроме понимания того, что умный критик всех четверых, очевидно, читал. “Ну получил я вашу премию. А дальше?”.

Когда ж я отцвету, о Боже, Боже,
Какой останется искусанный комок -
Остывшая и с лопнувшею кожей,
Отцветший, полумертвый зверь-цветок (Елена Шварц).
*
О Господи, когда ж я отцвету,
когда я в свитере взбесившемся увяну, -
так неужель и впрямь я лучше стану,
как воробей смирившийся в грозу? (Дмитрий Воденников)

Или:

Но я открою клеток дверцы -
Они вскричат, как иноверцы
На безъязыких языках.
Толкаясь, вылетят они
И защебечут, залопочут,
заскверещат и загогочут,
И горл своих колышут брыжжи,
И перья розовые сыплют,
Пометом белоснежным брызжут,
Клюют друг дргуа и звенят (Елена Шварц. “Строфа - она есть птица с клеткой…”).
*
…Но тут же! -
негодующая стая
моих стихов,
простившая меня, –
ты! - защитишь меня,
со всех сторон - сжимая,
вытягивая шеи,
выгибая -
галдя, топча, калеча, гогоча… (Дмитрий Воденников. Первый снег).

Еще.

update: Ну, это-то понятно:

Я тебя никогда не забуду, о боже, боже.
Я тебя все равно никогда никому не отдам (Воденников).

Я тебя никогда не забуду,
Я тебя никогда не увижу… (Вознесенский).

… И моргенштерн казался ей аврора.
И Лореляй на этих берегах.
И все дубы последнего набора.
…Без нянюшки, без сна, без гувернера…
И все солдаты в славных сапогах.
То вскачь, то навзничь. Над и на снегах (Мария Степанова).

…а теперь - все, что хочешь,
но только не эти “Итоги”,
и не этот политик - с растрепанными глазами,
и уж точно не эти солдаты,
солдаты - в кровавой пыли, -
но их,
кто простит - их -
за их некрасивые ноги
(и что я все время суюсь - со своими ногами?),
за их - некрасивые ноги.
за красивые их - сапоги (Дмитрий Воденников).

Пускай пока тут поваляется, все равно НаВолна.Ру почила, похоже, в бозе…

О ПРЕКРАСНОЙ ЯСНОСТИ, ЛИТЕРАТУРНОМ СТРАХЕ И
УМНОЖЕНИИ СУЩНОСТЕЙДмитрий Воденников. Мужчины тоже могут имитировать оргазм. 2001.

Новый текст Воденникова, выложенный на сайте “Современная литература с Вячеславом Курицыным”, по структуре своей напоминающий книгу “Как надо жить - чтоб быть любимым”, изданную в “Поэтической серии клуба “Проект ОГИ” (2001), примыкает к ней, но в тоже время иной и об ином. “Мужчины тоже могут имитировать оргазм” - это не книга, не цикл, а, как обозначает жанр сам автор - “достаточно пространный текст, который состоит из небольших стихотворений, но в достаточно большом количестве”.

В книге “Как надо жить - чтоб быть любимым” Воденников экспериментировал с ролью поэта, включая в поэтический сборник интервью, отрывки из статей, реплики слушателей, сны, разговоры, конферансье и прочее, создавая своего рода памятный альбом, склеенный после туристической поездки, куда годится всякая ерунда: фотографии, билеты на выставки, рекламные проспекты, талончики на транспорт, записки, фирменные подставки под пивные кружки, - но из них, из этих мелочей только и складывается путешествие. Воденников примеряет на себя роли “национальной святыни”, автора Нобелевской речи и Льва Толстого; вводит в текст не только “предварения”-автоэпиграфы, но и: отрывки из электронного письма, газетных статей об авторе, интервью с поэтом, “разговоров”, жестов (”АП!”), реплик “в зал”, моделирующий ситуацию поэтического вечера-выступления (”[Мужчине из второго ряда / это кажется необязательным? / А вы попробуйте -]”; “[че ты уставился, ведь я ж - одетый, / а, правда, / кажется, / что щас разденусь я?]” и пр.). Акцентрованная эстрадность и публичность существования поэта, его выход на сцену и бытие в пространстве литературы не остается лишь жестом, стратегией художественного поведения, собственным позиционированием - но становится объектом поэтической рефлексии, включаются “внутрь” вербального (бумажного) текста, сам же поэт оказывается над ней, получая возможность поиграть с этой позицией/позой: сравнить ее с ролью/позой стриптизера, “певицы-валерии”, героя клипа, “национальной святыни”.

Если в “Как надо жить…” речь может идти о попытке моделирования позы поэта вообще, роли идеального поэта, то в “Мужчинах…” фигура поэта сдвигается в сторону, в центре же - сущность Стиха. Редукция поэтической формы, о которой писал Иван Куликов, спровоцированная разрастанием имиджа “эстрадного симулякра” в старой книжке, теперь сменяется полновластной стихией стиха в новом тексте - прекрасной ясностью, лаконичной и музыкальной.

Моменты существования поэта в пространстве литературы и литературного быта в новой книге по большей части выносится в мета-позицию - например, в третьем эпиграфе к тексту, в автоэпиграфе перечисляются названия критических статей о поэте:

Господи, всю свою жизнь
я хотел быть проституткой
или по крайней мере - быть абсолютным монархом
вместо этого
про меня написали десяток статей
(www.levin.rinet.ru):
“Очищение возвышенным криком”
“Буйный цветок неокрепшего неомодерна”
“Слово-субъект в полифоническом тексте”
и даже
“Новая искренность, новая чувственность, новое слово”.Господи, на что ж ты потратил
мою бесценную жизнь.Включение этого автоэпиграфа в текст напоминает некую вполне представимую сейчас ситуацию, когда филолог, занимающийся творчеством современного художника, затем, защитив, например, диссертацию о нем или написав десяток статей - попадает в текст этого писателя в той или иной роли (прототипа, натурщика и пр.), и вынужден таким образом вращаться в замкнутом круге. Воденников постоянно множит таким образом метауровни текста, не саму реальность - а прежде всего себя в тексте и свои дубли в пространстве вокруг него:

Конференция вчера получилась смешная. Немного совсем глупых докладов. Очень красивая идея Кациса про “Поэму Конца” Гнедова. Тот случай, когда вовсе не важно, правда или нет, “мне плевать какой, но штоб красиииво”. замечательно декламировал Кушнера (не стихи, правда). Давыдов кныжечку подарил, весьма кстати (счас мы ее… этого-того… оприходуем). Мой доклад пришлось дико комкать ради регламента (отвыкла я от 15 минут, мне полтора часа лекции подавай…). Дальше следует текст доклада в полном (на данный момент) виде и в открытом доступе - по заявкам радиослушателей). (more…)

Движущая сила литпроцесса не только оказалась весьма инертной, по выражению Гены Обатнина (то есть слишком затянувшей курительный перерыв), но и - по мнению Александра Бреннера - банальной и пошлой.

Вокруг Глеба Морева за столом сидели поэты/критики: Илья Кукулин, Дмитрий Голынко-Вольфсон, Дмитрий Кузьмин, Валерий Шубинский, Александр Скидан.

Замечены в зале: Борис Иванов, Елена Фанайлова, Станислав Львовский, Сергей Завьялов, Александр Бреннер, Барбара Шурц, Евгения Лавут, Мария Степанова, Кирилл Медведев, Людмила Зубова, Томас Венцлова, Полина Копылова, Дарья Суховей, Елена Сунцова, Валерий Земских и другие-простите-кого-забыла.

Удивительно скучный Шубинский декларировал свою нелюбовь к Медведеву (Медведева все время склоняли, почти все) и любовь к Маше Степановой, а также знакомство с гройсовской концепцией соцреализма как постмодерна, открывал разнообразные Америки патетично, плоско и нудно. Например, что термины устарели, все не так, сейчас авангард - это когда в рифму, а не когда верлибром.Тут явился Шиш и все стали слушать Шиша. Шиш бесподобен.

Кузьмин изрекал вполне здравые вещи, но некоторый позитивистский пафос, ценный для литературтрегера, не совсем к лицу критику. Тезис о том, что нужно писать только положительные рецензии, симпатичен, но себя не оправдывает. Типа не видишь “мессиджа” - не пиши, не лезь, дурак. Да, критик может не видеть “мессиджа” и поэтому ругаться. Но критик может “мессидж” этот самый видеть, и его, грубо говоря, осуждать. Ну, не нравится ему мессидж. Кажется банальным, например. Недостойным внимания. Устаревшим. Неинтересным. И что теперь?

Илья несколько сумбурен был. Говорил, что любимые им и знакомые ему поэты ставят вопросы. Да не ставят они ничего. Не эти поэты, то есть, а вообще поэты. Делать им больше нечего, можно подумать.

Влезший Александр Бреннер (здесь сидящие рядом со мной Зубова и Венцлова очень заволновались и заспрашивали, кто это такой) призывал на улицу. Причем на улицу с четко обозначенным социальным и бытовым контекстом. Еще Бреннер требовал от критики методологии (”вещь строгая”, - утверждал он) и осудил Илью за эклектику.

Волынко-Гольфсон картографировал современную поэзию. Первая область - это “лингвистический универсализм”, к которому В.-Г. отнес и себя тоже. Это, сказал он, уже почти прошло и неинтересно. А интересна вторая область - “неоисповедальная искренность”. Ой, мама. Завьялов предложил убрать “о” из “нео”. Голынко радостно согласился и тут же заявил, что именно это он и имел в виду и хотел спровоцировать. Неоисповедь - это да… Это рулит, однозначно. Это почти все - москвичи, Фанайлова, Воденников, Анашевич и прочие. Фанайлова при этом мотала головой, спросила разрешения “изображать Драгомощенко”, ушла курить к окну и на очередное упоминание ее имени Голынкой заявила, что она “курит и злится”. Еще бы. Третья обозначенная Голынкой область была - “эстрадно-филологическая”, к которой он отнес Шиша и Псоя. В этот момент в зале случилась истерика у Даши Суховей. Четвертая область - “революционно-политическая поэзия”, сказал Голынко и, помотав головой в сторону присутствующих Бреннера и Шульц, отнес их к этой самой области.

Картографию Голынки было предложено не комментировать и не дополнять - Кузьмин заявил, что он с ней совершенно не согласен, и хрен с ней типа.

Нечто про “аэстетику” произнес Александр Скидан, мне даже почти понравилось, но воспроизвести не смогу, хоть убейте. Пафос его сводился также к тому, что то, что было пять лет назад, сейчас вовсе даже иначе.

Борис Иванов делился воспоминаниями о поэтических поколениях, прошедших у него перед глазами (евтушенко-вознесенский - культурологическая поэзия - развлекательная поэзия - постмодерн).

Елена Фанайлова заклеймила всю критику, которая - неспособна, неадекватна и ваще ничего не понимает. Судя по всему, лучшая критика - это сама поэзия, причем не только тогда, когда поэты пишут рецензии и статьи, а когда они устраивают критику в стихах (”Колыбель мою качала / Ольга Седакова” - Шиш).

Потом все еще немножко поговорили, подводя итоги, при этом Бреннер пинал периодически Кузьмина, немножко Кукулина, немножко Скидана. Кузьмин было на Бреннера наехал, но был усмирен Моревым, заявившим, что Бреннер участвует в дискуссии, Кузьмин в своем наезде некорректен и нефиг вобще.

Барбара Шурц вскочила и удалилась. За ней удалился Бреннер. Через несколько секунд громко хлопнула дверь на первом этаже. Довольно быстро все закруглились, Моревым было отмечено, что два с половиной часа разговоров за “круглым столом” для Питера нетипично.

Восторг на псойском концерте озадачил. То есть мой восторг - меня озадачил. Такое ощущение, что последние полгода я впадаю постепенно в детство - щенячью такую восторженность и подростковый фанатизм. Что Воденников, что Псой: на край света пойду, пущай он только поет. Действительно, привозил два года назад Псоя, и - ничего, спокойно как-то. А сейчас…
И куда девались скептицизм и всеядность? Несколько лет подряд читала и слушала - все, что подворачивалось под руку - абсолютно спокойно и даже равнодушно. Впрочем, музыки почти и не слушала, кроме Верди. Несколько лет читала - только, чтобы читать. Болезнь такая, филологическая, непременно нужно чем-то глаза занять, буковки какие-нибудь перед глазами держать, все время. Все равно, что - Кинг, Остин, Эмис, Сорокин, Астафьев. А тут, дьявол, катарсис и резонанс, на физиологическом уровне.
Не к добру это.<p

Проводила друга до передней,
Постояла в золотой пыли,
С колоколенки соседней
Звуки важные текли.
(Ахматова)

ну были они в моей жизни, были,
эти приступы счастья,
эти столбики солнца и пыли
(все постояли
со мной в золотистой пыли)…
(Воденников)

Я научу мужчин о жизни говорить -
Бессмысленно, бесстыдно, откровенно…
(Он же)

Очевидно, конечно, но хоть как-то разнообразить. Не можу уже.

Подражание Ольшанскому: 100 любимых книжек для Предупреждаю сразу - во избежание разочарования: 1) это книжки на мой вкус, 2) вкус у меня абсолютно мейнстримный. Часть списка - любимые в разном возрасте и для этого времени очень важные. Сейчас они не столь актуальны, но - типа ностальгия. Такие - выделены курсивом. №№ 20-23 - это тексты, которыми я занималась, поэтому - люблю. Поэтов считаем за одну книжку. Парочка не-худлита, но - люблю как худлит, пардон. Получилось пока только 83, остальное - потом. Если захочешь… Потому что - вполне вероятно, как Актер из “На дне” - “любимое забыл!”