Записки доцента

Стоит, ждем поезда:

- А в карете с белыми лошадьми ездить лучше…

Во-первых, у меня теперь есть велошлем (всем бояться два раза!!).

Во-вторых, съездила вчера на гонки посмотреть. То есть пока я ехала туда, я думала, что я еду ехать (ну, так, попробовать, где-нибудь в конце, тихонечко). А как доехала - поняла, что мне ЭТО не проехать. Эту трассу то есть. Там горы! Ладно, взобраться туда тяжело. Но вот съехать с них, не сжимая судорожно оба тормоза - практически невозможно. Не для слабонервных. Покрутилась немного по горкам-лесочку-чуть-чуть по трассе - типа я тут погулять вышла. Зато насмотрелась - на байки, байкеров, на то, что они выделывали, и на то, как они все же ехали эту самую гонку… Взобралась на холм, по которому трасса проходила два раза и с ужасом глядела, как некоторые байкеры не то что не тормозили на спуске, а даже вовсе усиленно крутили педали. Под конец я даже совсем было поверила, что все же тут наверное ездить можно, и собралась попробовать проехать круг, но тут уже все закончилось, Салават получил свою медальку за третье место, и меня оттуда увезли.

Только сейчас сообразила: трасса была примерно 2,5 км. Ехали они шесть кругов. Итого 15 километров. И это - за 32 минуты (время лидера)? То есть скорость средняя - 30 км в час - по такому рельефу?!

А вообще - очень красиво. Когда по крутому (и не слишком ровному) спуску друг за другом несутся вниз три байкера (и не сталкиваются при этом) - завораживающая картинка.

А вот карты Москвы никакой не получится, вовсе.
Там будет только несколько черточек и несколько точек различной степени яркости.

Наиболее внятен и четок, а также любим и полезен фрагмент возле Кузнецкого моста: метро, с одной стороны - интернет-кафе на Кузнецком, книжный магазин, с другой - кофейня на углу Рождественки и Пушечной, Детский мир, потом - Лубянка, музей Маяковского, по Мясницкой к Чистым прудам, Потаповский переулок - проект ОГИ. Это центр Москвы, вот.

Потом - туристическое - Арбат-Новый Арбат, по Воздвиженке к Ленинке, Ленинка, толстая такая точка, бесполезная и запутанная точка, где-то там рядом, неясным пятном - Александровский сад и Кремль. Мавзолей, о. Отрезок Тверской от Маяковской до Пушкинской, неясным пятном - Пушкинская площадь, неопределенной точкой - Чехова, 6.

Охотный ряд - Пироги - Кофеин. Точками: Пироги на Новокузнецкой, улица ОГИ, Средний Кисловский, строение 3.

Метро Бабушкинская - пробел - улица Минусинская.

Пролетарская, Коломенская.

Остоженка от Кропоткинской до Парка Культуры, где-то посередине - МДФ, в отдалении - деревянный Пегас.

Отрезок Ленинградского шоссе, от Войковской до улицы Выборгской, дом 3, корпус 2 - наизусть.
Гостиничный блок от Владыкино до Петровско-Разумовской, чрет побери.

А начиналась Москва семь лет назад с черточки Новослободская - Миусская площадь (сопровождается мелодией из кинофильма “Свинарка и пастух”).

На семинаре рисовала для личную карту города. Карта получилась ужасная - даже если не учитывать мою полную беспомощность в графике. Абсолютная ерунда с масштабами, направлением улиц и прочим. Да, и еще - Медного Всадника забыла. Ну нету его. Честно признаюсь: начала с Тучкова моста. На одном листе не поместилась (втиснула только половину Васильевского, кусок Петроградской стороны, начало Невского, дошла до Манежа - и бумага кончилась). Других чистых листов не было, пришлось дальше рисовать на распечатке обсуждаемого доклада, на свободных полях. Туда ушел фрагмент от Манежа до Новой Голландии (заодно и мост лейтенанта Шмидта нарисовала, и школу свою еще раз), Театральная площадь, Никольский собор. Другой кусочек уместил весь Невский, до площади Восстания, включая немножко Лиговского и немножко Литейного. Третий - канал Грибоедова с Михайловской площадью, Русский музей, сады, Марсово поле, кусок Невы от Троицкого до Литейного моста, Шпалерную от Европейского университета до погорелого Дома Писателей, где-то сбоку приткнула шемякинских сфинксов, Кресты и Таврический.Остался неохваченным кусок, которому тем не менее непременно нужно быть: от Троицкого моста - Петропавловка, станция метро Горьковская, мечеть с домом Кшесинской, Кронверский проспект до конца, мимо зоопарка, Каменноостровский проспект с Австрийской площадью, отходящим от него Большим проспектом Петроградки, более–менее детально прочерченная остальная Петроградка (Сытный рынок, Большой - Малый - Чкаловский - Карповка с монастырем), Каменный остров с ринальдиевской церквушкой, вплоть до улицы Савушкина и Черной речки - и - дальше - влево - парки. Остальное все менее существенно.

Сейчас многие пишут под меня, в Питере, да и в Москве, подражают - уже прозе, а не стихам. Потому что внешние приемы легко усваиваются. Внешние (подчеркивает). Раньше Набокову подражали, теперь - мне. У каждой книги - свой стиль. Вот и пишут - то под одну книгу, то под другую. Но я не боюсь. Потому что вся литература погибнет. Цивилизации погибают, а уж это… (жест).

Новгородские бересты: весь мир смеялся. Бересту они нашли! Папирус хранится тысячу лет. А уж береста… И письма - жена пишет мужу в поле! Смех. Ганзейский союз. Новгород состоял из четырех кварталов: немецкий, голландский, шведский. И русский - самый маленький, там обслуга - ремесленники, кузнецы… А в поле работали рабы. Они в Новгороде не жили.

Ездил в археологическую экспедицию на Васильевский спуск (?, не уверена). Древнерусские поселения отыскивать. Неглубоко, на глубине метров 10, нашли византийские. Что делать? Велели закопать все обратно. А с выкопанными вещами что делать? Уничтожить. Начальник экспедиции был мой приятель, сейчас министр здравоохранения Украины, тогда стихи и прозу писал. Он сказал: ребята, берите, кто что хочет. И разобрали все - утварь там, прочее. Ведь работали те, кому было это интересно. Я золотой перстень взял - в земле сохраняется только золото. Потом подарил кому-то. Я очень люблю дарить (вот здесь могу засвидетельствовать - чистая правда). Икон сколько раздарил… А сейчас нечего дарить.

А можно было бы сделать книжку страниц на триста. Вот то, что Вы набирали, помните, “два сентября и один февраль”. Там раннее, может быть, не самое хорошее, но это знак своего времени…

(Жалуется на графоманов, которые тащат ему свои творения). Я никому никогда ничего не совал.

Самосожжения (написанного). Когда уехал изо Львова - все сжег. С приятелем в печке жгли бумаги, летом. Потом надоело - в ручей спустили. Второе большое самосожжение было после того, как “Слово о полку Игореве” написал. Ни один графоман не сожжет ни одной своей строчки.

Графомания - не могу не писать, потребность. Хотя были года, когда ничего не писал, было другое - пил, дамы… Сейчас почти ничего не пишу.

У меня цензура ни строчки не вырезала - все вырезано было заранее, редакторами. Они и были цензорами.

Нашла старые записи - так что продолжение следует. Там интереснее, про литературу.

Это был практически непрерывный монолог. Многих переходов от темы к теме я уже не помню. Запомнилось - как обычно - все тезисно-обрывочно. Каждый раз, уходя от него, ругаю себя последними словами, что не взяла диктофон, что прихожу редко, только когда сам дозвонится и позовет, что нужно записывать и выспрашивать, а я только слушаю и мотаю головой.

То, что он произносит, - очень странные тексты, отдающие паранойей (но удивительно спокойной паранойей, расслабленной, уверенной) и гиперболизацией-мифологизацией. Гиперболизацией всего - от “качества” лечащего врача до законов природы. Мифологизацией собственой персоны и окружающих, еды, одежды и прочего.

Иногда он повторяется. Иногда его реплики можно принять за старческое брюзжание, если бы не то, КАК он говорит. Потому что устные его тексты подчинены той же поэтике, что и проза последних лет. Иногда он говорит совершенно невозможные вещи: раньше я пыталась спорить - на что он только машет рукой, теперь только слушаю.Конспект вторничной прогулки:

Я просился в Югославию, когда там воевали. Мне сказали: Вас же там знают. Что будет, если вы стрелять станете? А у меня десятки военных специальностей, дефицитных: артиллерийские, минометные, ракетные. Был мальчиком-снайпером. Сын полка. Камикадзе. И отец был камикадзе, и дед. И брат-каскадер, умер в 44 года. Потом - десант. Воевали с 80 странами. Никогда не знали, куда летим (летчик знал). Говорили, какой объект, и что нужно сделать. Был план объекта, обычно довольно точный. Разведка-то работала. Но - боевая разведка, а не эта… (жест). Перекупщик. Вербовал стукачей, да еще и в ГДР, где все и так смертельно боялись. Я бы слова не сказал, если б он это не подчеркивал.

Хотел написать биографию. Только для того, чтобы отблагодарить людей, которые меня спасали, от смерти. Бабушка три раза спасала. Пять раз пытался писать, не могу. Рассказывать - могу. Я не могу писать беллетристику.
(Показывал года два назад пару страничек из биографии, жутких, про ленинградскую блокаду, про детские публичные дома, людоедство и прочее. Предлагал за ним записывать - потому что невозможно об этом писать - психологически и физически невозможно; вопросы задавать, любые, про все - чтобы биография получилась. Идея завяла, увы).

Немцы самые лучшие солдаты. Рейхстаг брало миллион двести человек. Представляете, как немца обороняли рейхстаг? Вы видели рейхстаг? Чуть больше Казанского собора.

Немцы прошли по России - сколько детей должно было после этого родиться? Да и по всей Европе, по Франции…

Жуков был самым ненавистным человеком. И Конева тоже ненавидели. Потому что полк идет в атаку, а за ним - дивизия. Если не выдерживает полк, бежит - его расстреливают. А как выдержишь, в первый год войны?

Почему русские победили - раб получил свободу. Ему дают приказ: в атаку - и он может самовыражаться.

Сталин пообещал Украине свободу после войны. Вот они и воевали за нее. А потом оказалось - (показывает кукиш). А украинцы ведь очень хорошие солдаты. Сильные, темпераментные. Русские - э.. (пренебрежительный жест). Все бандеровцы - бывшие регулярные дивизии, целиком. И генералы их тоже (перечисляет генералов).

66 лет - хороший возраст (улыбка). Последние четыре года приближаюсь к могиле. Наконец-то.
(Сколько с ним вижусь - каждый раз говорит о смерти, последние семь лет - каждую встречу, всегда с улыбкой, о том, что - уже пора, уже давно пора).

История про вулканолога Генриха: луноход и финансовая инспекция (рассказывает второй раз; первый раз - год назад, на том же месте).

Кушнер.

Космос, биология. Метеорит летит, если упадет в Атлантику - будет волна 125 метров, Америку накроет.

Москва стоит над морем, и оно не так уж глубоко. Небольшое сотрясение - и вся уйдет под воду.

(Продолжение следует - чтоб не потерялось, как обычно…)

На улице и в метро - зенитовцы.
Жарко.
Старый знакомый на канале Грибоедова, шагов на десять впереди, с отцом. Я - не я.
Бродячая собака.
Даша Суховей, Юрий Борисович Орлицкий и Женя из Перми.
С Орлицким образовали “филологический стол”. Орлицкий всучил свой “Вестник”, потребовал возобновить подписку, рассказывал о конспиративной стиховедческой сходке и скакуновских чтениях. Женя из Перми - о своей диссертации, докладе про Седакову, своем курсе по теории литературы, знакомстве с Кедриным.
С потолка свисали ботинки, туфельки и сапоги, неимоверно раскрашенные.
Даша со сцены в микрофон взывала к публике, чтоб обувь не трогали и вообще уважительно относились к представителям других направлений искусства.
Кира Ласкари - мил, апеллировал к народу, спрашивал, что читать - стихи, прозу или похабные стихи. В итоге читал и то, и другое, и третье. Никак. Вообще никак.
Анна Сохацкая - категорически не понравилась. Зачем, а?
Яна Токарева - очень милая девушка, очень симпатичная. Читает замечательно, вкрадчивым, красивым голосом, интонирует восхитительно, песенно. Но с листа - скорее всего - не читалось бы вовсе. Посмотрела в книжку - читается, интонация - запомнилась.
Данила Давыдов. О! Здорово. По крайней мере - драйв присутствует (правда, в перерыве выяяснилось, что Данила был “слегка пьян”). Про Пирогова и Куталова читал. Мы с Орлицким хихикали. Последний немедленно сообщил, что Данила у него аспирант, что у одного нашего общего знакомого диссер был очень плохой, а вот у Данилы будет очень хороший. Если напишет, - добавил Орлицкий.
Потом был перерыв. В перерыве появился . Пыталась послать sms-ку , не вышло. Выскочила на улицу курить, постояла с Полиной Копыловой. Полина жаловалась мне и у, что она слишком хорошо одета для литературной тусовки, в которой никто не умеет одеваться. Подумалось потом, что из Полины вышла бы первостатейная великосветская стерва. В прошлом веке. Ой, в позапрошлом.
Потом был Кирилл Медведев. писал, что Медведев читает очень хорошо. Я не разочарована, но - можно, я Медведева лучше на бумаге буду читать? (Во время Медведева появилась, наконец, ).
Ирина Шостаковская не понравилась вовсе. Надрыв, эпатаж, ну его нафиг.
Соколовского вобще не восприняла. Купила нечаянно его книжку - лучше так почитаю, правда.
Даша Суховей - ужасно умилила тем, что, перед тем, как прочесть стихотворение с одним матерным словом, сказала: “мама, прости меня, пожалуйста!” (мама была в зале, продавала книжки и дарила каждому выступающему по цветочку).
А потом выпустили совершенно безумного шведа - Оскар Хальберт его звали, по-моему. Он, держа перед глазами тетрадку в твердом переплете, выл, вопил, стенал, бросался на стены, убегал за перегородку и метался там, воя и рыча, кидался на пол - зал не знал, как реагировать, смеяться или плакать, все же смеялся, впрочем, но выглядело это удивительно сильно и трагично, но - странно, слишком странно. Валерий Шубинский ужасно возбудился и зашептал что-то Полине (они сидели за столом с табличкой “пресса”) про “поэтику чистого жеста”. Действительно, ни одного слова нельзя было разобрать (если оно и было там), чистая эмоция, бессловесная и безрефлексивная. Но - тетрадку-то в руках держал!
На этом все успешно завершилось, а мы с пошли болтать про все-все-все в идеальную чашку, болтали очень долго и не без занимательности.
А про “Шесть вилок” (с) - Лукас, очень классно, по-моему, - пусть кто-нибудь другой рассказывает, я устала.<p