Пускай пока тут поваляется, все равно НаВолна.Ру почила, похоже, в бозе…
О ПРЕКРАСНОЙ ЯСНОСТИ, ЛИТЕРАТУРНОМ СТРАХЕ И
УМНОЖЕНИИ СУЩНОСТЕЙДмитрий Воденников. Мужчины тоже могут имитировать оргазм. 2001.
Новый текст Воденникова, выложенный на сайте “Современная литература с Вячеславом Курицыным”, по структуре своей напоминающий книгу “Как надо жить - чтоб быть любимым”, изданную в “Поэтической серии клуба “Проект ОГИ” (2001), примыкает к ней, но в тоже время иной и об ином. “Мужчины тоже могут имитировать оргазм” - это не книга, не цикл, а, как обозначает жанр сам автор - “достаточно пространный текст, который состоит из небольших стихотворений, но в достаточно большом количестве”.
В книге “Как надо жить - чтоб быть любимым” Воденников экспериментировал с ролью поэта, включая в поэтический сборник интервью, отрывки из статей, реплики слушателей, сны, разговоры, конферансье и прочее, создавая своего рода памятный альбом, склеенный после туристической поездки, куда годится всякая ерунда: фотографии, билеты на выставки, рекламные проспекты, талончики на транспорт, записки, фирменные подставки под пивные кружки, - но из них, из этих мелочей только и складывается путешествие. Воденников примеряет на себя роли “национальной святыни”, автора Нобелевской речи и Льва Толстого; вводит в текст не только “предварения”-автоэпиграфы, но и: отрывки из электронного письма, газетных статей об авторе, интервью с поэтом, “разговоров”, жестов (”АП!”), реплик “в зал”, моделирующий ситуацию поэтического вечера-выступления (”[Мужчине из второго ряда / это кажется необязательным? / А вы попробуйте -]”; “[че ты уставился, ведь я ж - одетый, / а, правда, / кажется, / что щас разденусь я?]” и пр.). Акцентрованная эстрадность и публичность существования поэта, его выход на сцену и бытие в пространстве литературы не остается лишь жестом, стратегией художественного поведения, собственным позиционированием - но становится объектом поэтической рефлексии, включаются “внутрь” вербального (бумажного) текста, сам же поэт оказывается над ней, получая возможность поиграть с этой позицией/позой: сравнить ее с ролью/позой стриптизера, “певицы-валерии”, героя клипа, “национальной святыни”.
Если в “Как надо жить…” речь может идти о попытке моделирования позы поэта вообще, роли идеального поэта, то в “Мужчинах…” фигура поэта сдвигается в сторону, в центре же - сущность Стиха. Редукция поэтической формы, о которой писал Иван Куликов, спровоцированная разрастанием имиджа “эстрадного симулякра” в старой книжке, теперь сменяется полновластной стихией стиха в новом тексте - прекрасной ясностью, лаконичной и музыкальной.
Моменты существования поэта в пространстве литературы и литературного быта в новой книге по большей части выносится в мета-позицию - например, в третьем эпиграфе к тексту, в автоэпиграфе перечисляются названия критических статей о поэте:
Господи, всю свою жизнь
я хотел быть проституткой
или по крайней мере - быть абсолютным монархом
вместо этого
про меня написали десяток статей
(www.levin.rinet.ru):
“Очищение возвышенным криком”
“Буйный цветок неокрепшего неомодерна”
“Слово-субъект в полифоническом тексте”
и даже
“Новая искренность, новая чувственность, новое слово”.Господи, на что ж ты потратил
мою бесценную жизнь.Включение этого автоэпиграфа в текст напоминает некую вполне представимую сейчас ситуацию, когда филолог, занимающийся творчеством современного художника, затем, защитив, например, диссертацию о нем или написав десяток статей - попадает в текст этого писателя в той или иной роли (прототипа, натурщика и пр.), и вынужден таким образом вращаться в замкнутом круге. Воденников постоянно множит таким образом метауровни текста, не саму реальность - а прежде всего себя в тексте и свои дубли в пространстве вокруг него:
О как бы я хотел,
чтоб кто-нибудь
все это мог себе, себе присвоить -
а самого меня перечеркнуть,
перебелить, преодолеть,
удвоить…
Удвоение происходит в автоэпиграфах - которые являются нам не как отсылка к чужому тексту, а к своему, несуществующему (как бы существующему - вообще создается такое ощущение, что Воденников пишет стихи о тех, других, настоящих, стихах, которых мы не видели и которые как бы существуют, где-то вне произносимого текста, от которых остаются лишь фрагменты в автоэпиграфах, обрывки найденных археологами папирусов); происходит оно в прозаических вставках между стихотворными отрывками, в “разговорах за спиной”, разговорах “лицом к лицу”, ответом на которые служит помещаемое дальше стихотворение; удвоение, умножение отражается и в синтаксической структуре, в бесконечном нанизывании однородных членов:
…тупая косточка -
но как она поет,
но как зудит она,
о, как болит,
болеет,
теряет речь,
не хочет жить, твердеет
и больше - никого - не узнает…
Или:
Я - чересчур, а ты меня - поправишь:
как позвонок жемчужный - обновишь,
где было слишком много - там убавишь,
где было слишком мало - там прибавишь.
Но главное - отпустишь и оставишь
(меня, меня! - отпустишь и оставишь),не выхватишь, -
не станешь! - не простишь…Музыкальностью стиха Воденников во многом обязан именно этому нанизыванию. Повтор как конструктивный принцип поэтической речи Воденников доводит до грани, до предела, постоянно удвояя и удвояя элементы текста, выводя свою мелодию, которая отзывается, резонирует с телесной сферой читателя/слушателя. Куда оно его заводит, следование этому ритму, подчинение этой музыке?
ну, не было - с тобой нам - больно, больно,
а было нам с тобой - так сладко, сладко…
Множится и “я” в стихах Воденникова - постоянным переключением регистра (вероятно, выделение курсивом слов и фраз в тексте как раз и призвано обозначить смену позиции говорящего - о полифонии, о тенях/масках героя в стихах Воденникова уже говорили, и неоднократно), и “ты” - мигрирующий адресат (кто это - жизнь, стих, Бог, “я” в одном из своих воплощений, “она” - непонятно, все вместе и никто по отдельности). Сущности в тексте множатся и по горизонтали, и по вертикали - и по оси селекции, и по оси комбинации, в результате чего образуется излюбленные поэтом “мельтешенье”, “каша”, “круговерть”, излюбленное - но и гибельные.
Потому что умножение сущностей оборачивается созданием ТЕКСТА, который включает в себя стихотворный текст, жестикуляцию, поведение, жизнь и быт и все прочее - текстовое и внетекстовое пространство, все пространство литературы. В стихотворную книгу попадают слова, текст разговора, состоявшегося после чтения стихов. Слои “мета” наслаиваются и наслаиваются поверх поэтического текста, складываясь в неизбежную пирамиду бесконечной металитературности, игровой и губительной. Поэт пишет о себе, изнутри себя, “бессмысленно, бесстыдно, откровенно”, но, вовлекаясь в создание текста, подпадает и под влияние “литературности”, которая начинает им управлять.
И Воденников очень хорошо это осознает, страх стихов и страх литературности в его текстах присутствует постоянно. Собственно, вся книга - это попытка бегства поэта от литературы, из литературы, литературности - во внешний мир, прекращение существования стиха. Стихи - это и есть унижение, мучение, от которого не избавиться (”ведь строчки с кровью - убивают, // нахлынут горлом - и убьют”).
Чтоб их - ликующая, смешанная стая
Обрушилась, упала (гогоча),
Мне прям на голову -
Так - чтоб меня не стало,
Точней: не стало - прежнего - меня.
Вся эта книга - о стихах вообще, о поэзии вообще, которая оказывается у Воденникова - паденьем, листопадом, жаром, смертью, бесконечным повторением, обрывающимся - за счет мучительного усилия - только в финале текста:
Но - размыкая руки, - без сомненья,
я всё перенесу, но и запомню - всё.
…еще одно моё стихотворенье…
…ещё одно твоё прикосновенье…
…ещё одно - такое - потрясенье…
НУ, ВОТ И ВСЁ.
Соотнеся название текста “Мужчины тоже могут имитировать оргазм” и только что упомянутые строки “Я научу мужчин о жизни говорить // Бессмысленно, бесстыдно, откровенно”, то, вероятно, можно попытаться интерпретировать это шокирующее и неоправданное на первый взгляд название: прямота и бесстыдность, откровенность и открытость стихов - это кажущаяся их прямота и честность, кажущаяся и лживая - потому что все это литература, имитация подлинности.
Уходя в металитературность, автор этих текстов - “человек, пишущий стихи” ( по определению Илью Кукулина) тем самым вступает в противоречие с постоянно декларируемой “необходимостью помогать людям” своими стихами: такая метароль затрудняет идентификацию с его героем, и если не будут гимназистки переписывать стихи Воденникова в свои тетрадки - то потому только, что не смогут идентифицировать себя с его “Я”, пишущим - от имени Поэта. Думаю, именно поэтому так много сейчас пишут о Воденникове. Гуманитарии - и критики, и не-критики - не могут иначе выразить свою любовь к этим текстам - не переписывать же буквально, в самом деле! Можно ведь просто распечатать файл. И для оправдания своего стремления повторить эти тексты - если не своим голосом, то хотя бы пальцами на клавиатуре, дублирование, умножение производят уже в критических статьях и рецензиях. И в этой - тоже. Простите.
март 2002