Движущая сила литпроцесса не только оказалась весьма инертной, по выражению Гены Обатнина (то есть слишком затянувшей курительный перерыв), но и - по мнению Александра Бреннера - банальной и пошлой.
Вокруг Глеба Морева за столом сидели поэты/критики: Илья Кукулин, Дмитрий Голынко-Вольфсон, Дмитрий Кузьмин, Валерий Шубинский, Александр Скидан.
Замечены в зале: Борис Иванов, Елена Фанайлова, Станислав Львовский, Сергей Завьялов, Александр Бреннер, Барбара Шурц, Евгения Лавут, Мария Степанова, Кирилл Медведев, Людмила Зубова, Томас Венцлова, Полина Копылова, Дарья Суховей, Елена Сунцова, Валерий Земских и другие-простите-кого-забыла.
Удивительно скучный Шубинский декларировал свою нелюбовь к Медведеву (Медведева все время склоняли, почти все) и любовь к Маше Степановой, а также знакомство с гройсовской концепцией соцреализма как постмодерна, открывал разнообразные Америки патетично, плоско и нудно. Например, что термины устарели, все не так, сейчас авангард - это когда в рифму, а не когда верлибром.Тут явился Шиш и все стали слушать Шиша. Шиш бесподобен.
Кузьмин изрекал вполне здравые вещи, но некоторый позитивистский пафос, ценный для литературтрегера, не совсем к лицу критику. Тезис о том, что нужно писать только положительные рецензии, симпатичен, но себя не оправдывает. Типа не видишь “мессиджа” - не пиши, не лезь, дурак. Да, критик может не видеть “мессиджа” и поэтому ругаться. Но критик может “мессидж” этот самый видеть, и его, грубо говоря, осуждать. Ну, не нравится ему мессидж. Кажется банальным, например. Недостойным внимания. Устаревшим. Неинтересным. И что теперь?
Илья несколько сумбурен был. Говорил, что любимые им и знакомые ему поэты ставят вопросы. Да не ставят они ничего. Не эти поэты, то есть, а вообще поэты. Делать им больше нечего, можно подумать.
Влезший Александр Бреннер (здесь сидящие рядом со мной Зубова и Венцлова очень заволновались и заспрашивали, кто это такой) призывал на улицу. Причем на улицу с четко обозначенным социальным и бытовым контекстом. Еще Бреннер требовал от критики методологии (”вещь строгая”, - утверждал он) и осудил Илью за эклектику.
Волынко-Гольфсон картографировал современную поэзию. Первая область - это “лингвистический универсализм”, к которому В.-Г. отнес и себя тоже. Это, сказал он, уже почти прошло и неинтересно. А интересна вторая область - “неоисповедальная искренность”. Ой, мама. Завьялов предложил убрать “о” из “нео”. Голынко радостно согласился и тут же заявил, что именно это он и имел в виду и хотел спровоцировать. Неоисповедь - это да… Это рулит, однозначно. Это почти все - москвичи, Фанайлова, Воденников, Анашевич и прочие. Фанайлова при этом мотала головой, спросила разрешения “изображать Драгомощенко”, ушла курить к окну и на очередное упоминание ее имени Голынкой заявила, что она “курит и злится”. Еще бы. Третья обозначенная Голынкой область была - “эстрадно-филологическая”, к которой он отнес Шиша и Псоя. В этот момент в зале случилась истерика у Даши Суховей. Четвертая область - “революционно-политическая поэзия”, сказал Голынко и, помотав головой в сторону присутствующих Бреннера и Шульц, отнес их к этой самой области.
Картографию Голынки было предложено не комментировать и не дополнять - Кузьмин заявил, что он с ней совершенно не согласен, и хрен с ней типа.
Нечто про “аэстетику” произнес Александр Скидан, мне даже почти понравилось, но воспроизвести не смогу, хоть убейте. Пафос его сводился также к тому, что то, что было пять лет назад, сейчас вовсе даже иначе.
Борис Иванов делился воспоминаниями о поэтических поколениях, прошедших у него перед глазами (евтушенко-вознесенский - культурологическая поэзия - развлекательная поэзия - постмодерн).
Елена Фанайлова заклеймила всю критику, которая - неспособна, неадекватна и ваще ничего не понимает. Судя по всему, лучшая критика - это сама поэзия, причем не только тогда, когда поэты пишут рецензии и статьи, а когда они устраивают критику в стихах (”Колыбель мою качала / Ольга Седакова” - Шиш).
Потом все еще немножко поговорили, подводя итоги, при этом Бреннер пинал периодически Кузьмина, немножко Кукулина, немножко Скидана. Кузьмин было на Бреннера наехал, но был усмирен Моревым, заявившим, что Бреннер участвует в дискуссии, Кузьмин в своем наезде некорректен и нефиг вобще.
Барбара Шурц вскочила и удалилась. За ней удалился Бреннер. Через несколько секунд громко хлопнула дверь на первом этаже. Довольно быстро все закруглились, Моревым было отмечено, что два с половиной часа разговоров за “круглым столом” для Питера нетипично.