Записки доцента

Завтра делаю доклад в Соляном переулке “Студент должен!”: идея студента в официальном дискурсе.
В 12 часов.
Приходите, если проснетесь.

Продложая экспериментировать с wordpress’ом, обнаружила, что таки да, с его помощью можно почти автоматически сделать то, что я пыталась на “Русской поэзии 1960-х” — то бишь объединить поэтические тексты в мотивную гипертекстовую структуру. Не вполне автоматически — потому что русский язык таки не английский, буков — пардон, словоформ — очень много. А выдавать в списке мотивов “Нев” и “нев” вместо “Нева” не очень хочется. Надо бы как-то придумать, чтобы часть меток в текстах вручную расставлялись…

Предисловие к новой книжке Лукаса и Евы.
Самой нравится.
Только вот… Леонардовна, давай уберем последние две строчки подписи, а? Пожалста!

Читатель, как выясняется, по отношению к поэзии очень консервативен.
Причем даже совсем молодой читатель.
Я про студентов своих, конечно.
По большей части первая (громкая, то есть озвученная) реакция на предлагаемый новый текст - реакция протеста.
Ахмадулина или Холин это - вовсе не важно. В первом случае это будет возмущение по поводу претензии “быть как Цветаева”, во втором - “да это вообще не поэзия, в 67 аудитории на парте примерно так же написано”.
Реакция протеста на раннего Маяковского или Хлебникова тоже будет, но немного иного рода. Там пиетет пристутствует - “имя”.
А Холин - это кто такой?
Как в магазине косметики ни одна уважающая себя женщина (ну, может, за исключением 1-2-3 процентов - погрешность на всякий случай) не купит “средство” неизвестной марки.
Вот когда текст навязнет в ушах до неразличимости качества - тогда - да, тогда, пожалуй, пусть будет.
То есть без создания “брэнда” и тут не обойдешься.
А дело это, по всему судя, в поэзии ой как медленное.
Ну, еще практически-современность мешает, конечно.
Поэзия должна быть давно написана.
Иначе - фи.

* * *

Конечно в лужах есть окошко
Сквозь землю в южный небосвод;
Не зря к нему прилипла кошка -
Глотая звезды, небо пьет!

А рядом чуть живой от жажды,
И я - (боясь сойти с ума -
Любой бы сделал точно так же!)
Она подвинулась. Сама.

Внизу мяукнул изумленно
Хвостатый, рыжий антипод:
Два зверя, полные соленым,
Лакали небо - я и кот!

Вот счастье! - Думать ночью поздней
О царствах мира, их тщете,
Когда безоблачная звездность
В небесно-полном животе!

Любая лужа - суть окошко,
Когда желающий забыть,
Придет к нему бродячей кошкой
Глотая звезды, небо пить!

2.03.1955

Вышла злобная статья, из-за которой меня больше не позовут ни на одну конференцию…

На сайте “Русская поэзия шестидесятых” добавлено немножко материалов из старых вырезок:

Мастерская Виктора Сосноры // Аргументы и факты. 1993. № 13.

Изгнание и литература (Речь на международной конференции писателей “Изгнание и литература” (Белград, 1988 г.) // Ленинградский Литератор. 1990. № 3 (8). С. 5.

ИНТЕРВЬЮ

“Эстетика — это то, чего боятся…” (интервью в газете “Ленинградский Литератор”. 1989. № 4. 22 декабря).

“Лучшего времени у нас еще не было…” (интервью в газете “Россия”. 1991. 24-30 августа. № 33 (41)).

Последний всадник глагола (интервью в “Литературной газете”. 1992. 15 января. № 3).

Ответы на анкету “Литературной газеты” о Марине Цветаевой // Литературная газета. 7.10.92. № 41.

Борис Кузьминский. Мадагаскар: Виктор Соснора в Литинституте

Александр Кушнер1974 год

В Италию я не поехал так же,
Как за два года до того меня
Во Францию, подумав, не пустили,
Поскольку провокации возможны,
И в Англию поехали другие
Писатели.
Италия, прощай!

Ты снилась мне, Венеция, по Джеймсу,
Завернутая в летнюю жару,
С клочком земли, засаженным цветами,
И полуразвалившимся жильем,
Каналами изрезанная сплошь.

Ты снилась мне, Венеция, по Манну,
С мертвеющим на пляже Ашенбахом
И смертью, образ мальчика принявшей.
С каналами? С каналами, мой друг.

Подмочены мои анкеты; где-то
Не то сказал; мои знакомства что-то
Не так чисты, чтоб не бросалось это
В глаза кому-то; трудная работа
У комитета. Башня в древней Пизе
Без нас благополучно упадет.

Достану с полки блоковские письма:
Флоренция, Милан, девятый год.
Италия ему внушила чувства,
Которые не вытащишь на свет:

Прогнило все. Он любит лишь искусство,
Детей и смерть. России ж вовсе нет
И не было. И вообще Россия -
Лирическая лишь величина.

Товарищ Блок, писать такие письма,
В такое время, маме, накануне
Таких событий…
Вам и невдомек,
В какой стране прекрасной вы живете!

Каких еще нам надо объяснений
Неотразимых, в случае отказа:
Из-за таких, как вы, теперь на Запад
Я не пускал бы сам таких, как мы.
Италия, прощай!
В воображенье
Ты еще лучше: многое теряет
Предмет любви в глазах от приближенья
К нему; пусть он, как облако, пленяет
На горизонте; близость ненадежна
И разрушает образ, и убого
Осуществленье. То, что невозможно,
Внушает страсть. Италия, прости!

Я не увижу знаменитой башни,
Что, в сущности, такая же потеря,
Как не увидеть знаменитой Федры.
А в Магадан не хочешь? Не хочу.
Я в Вырицу поеду, там в тенечке,
Такой сквозняк, и перелески щедры
На лютики, подснежники, листочки,
Которыми я рану залечу.

А те, кто был в Италии, кого
Туда пустили, смотрят виновато,
Стыдясь сказать с решительностью Фета:
“Италия, ты сердцу солгала”.
Иль говорят застенчиво, какие
На перекрестках топчутся красотки.
Иль вспоминают стены Колизея
И Перуджино… эти хуже всех.
Есть и такие: охают полгода
Или вздыхают - толку не добиться.
Спрошу: “Ну что Италия?” - “Как сон”.
А снам чужим завидовать нельзя.

***

Когда бы град Петров стоял на Черном море,
Когда бы царь в слезах прорвался на Босфор,
Мы б жили без тоски и холода во взоре,
По милости судьбы и к ней попав в фавор

В каналах бы тогда плескались нереиды
Не так, как эта тварь в снегу и синяках,
Не снились бы нам сны, не мучили обиды,
И был бы здравый смысл в героях и богах.

Когда бы град Петров с горы, как виноградник,
Шпалерами сбегал к уступчатым волнам,
Не идол бы взлетал над бездной, - Медный Всадник
Не мчался б, приземлясь, по трупам, по телам.

Тогда б ни топора под мышкой, ни шинели,
Венеция б в веках подругой нам была,
Лазурные бы сны под веками пестрели,
Геракловы столпы, икаровы крыла…

***

Поскольку я завел мобильный телефон, -
Не надо кабеля и проводов не надо, -
Ты позвонить бы мог, прервав загробный сон,
Мне из Венеции, пусть тихо, глуховато, -
Ни с чьим не спутаю твой голос: тот же он,
Что был, не правда ли, горячий голос брата.

По музе, городу, пускай не по судьбам,
Зато по времени, по отношенью к слову.
Ты рассказал бы мне, как ты скучаешь там,
Или не скучно там, и, отметя полову,
Точнее видят смысл, сочувствуют слезам,
Подводят лучшую, чем здесь, под жизнь основу?

Тогда мне незачем стараться: ты и так
Все знаешь в точности, как есть, без искажений,
И недруг вздорный мой смешон тебе - дурак
С его нескладицей примет и подозрений,
И шепчешь издали мне: Обмани, приляг,
Как я, на век, на два, на несколько мгновений.

* * *

Мавританский стиль хорош в Европе,
Где-нибудь в Венеции сырой,
Эти дуги, круглые надбровья,
Розоватый камень кружевной.

Вплоть до кресла гнутого и стула:
В тесной спинке дырочка сквозит,
Словно вдруг из Африки подуло,
Намело весь этот реквизит.

Весь декор прищуренно-стрелковый,
Весь гаремно-сводчатый уют,
Сердцевидный и трехлепестковый,
Будто пики с трефами сдают.

На Canale Grande в самом деле
Есть под синим флагом казино, -
Если б мы с тобой разбогатели,
Мы б сидели, пили там вино.

Что ты, что ты, страшно, не умею
Ни сказать, как надо, ни ступить, -
Лучше эту странную затею
До загробной жизни отложить.

Дмитрий Смагин

“В Венеции, где не был я ни разу…”
А. Кушнер

В Венеции, где голуби давно
Теснят к воде собор Святого Марка.
В Венеции, где пристаней полно,
Но нет зато троллейбусного парка.

В Венеции, которая сама
Похожа на одну большую пристань.
В Венеции, где море все дома
Подчеркивает линией волнистой.

В Венеции, где ты на пару дней
Поселишься в каком-нибудь палаццо,
Заметить вдруг, что здесь у них сильней
От сырости обои пузырятся.

Второй угол нашего “бродского треугольника” - Венеция - “мягкое подбрюшье Европы”. Ее, так сказать, укромные места, омываемые гнилой водичкой. Тут все было задумано с размахом. Планировались визиты нобелевских лауреатов, концерты, чтения. Мэрия предоставляла залы. Но по ходу дела спонсоры отказывались платить, нобели под разными предлогами уклонялись от благородной миссии, и предполагаемые торжества в Венеции съежились до камерного съезда людей, которые нашли средства - чаще всего свои собственные, - чтобы добраться к этому дню на Сан-Микеле. Выпить, помянув, винца. Почитать стихи. Посмотреть выставку фотографий и рисунков. Поболтать о том о сем - о нем. Что в декорациях Венеции выглядит, согласитесь, заманчиво. Особенно, если учесть тот факт, что кругом гуляют праздные туристы со всех концов света, которые занимаются накоплением собственного опыта и плевать хотели на поэзию вообще и Бродского в частности. (Шульпяков, http://exlibris.ng.ru/printed/izdat/2000-05-25/1_brodsky.html ).

Алексей Пурин

***

Мне приснится Венеция осенью -
стёкол рыжий накал
и покрытая плесенью лестница
в мутный, темный канал;

лист, качаемый в черни
отраженных лепнин;
влажный город вечерний,
тополиный поплин,

купол тускло-янтарный,
властелин на коне,
город лунный, фонарный…
Монферран, Фальконе.

апрель 1979

***
Приснилась Венеция: голуби, сорный канал,
плывущий окурок, размокший билет на премьеру…
Я там не бывал наяву - и не надо - читал
новеллу одну про смятение чувств и холеру…

Я понял, что умер, - и не огорчился… А сон
гондолу толкал: нависали мосты, и порталы
во мраке теснились, загробный небесный виссон
спиртовкой пылал… И поплыли родные кварталы -

тот дом, где я вырос; собор, где крестили меня;
Голландия Новая в инее, готика склада;
крылатый наездник, поднявший лихого коня
над ловкой подставкой… Такая дышала прохлада

от близкой Невы, что проснулся я. Лежа во тьме,
глядел, как в оконном проеме качалась распялка
с подсохшей рубашкой. И счастье сходило ко мне -
вернувшейся жизнью. Но было Элизия жалко.
июль 1981

T. S. Eliot

Burbank crossed a little bridge
Descending at a small hotel;
Princess Volupine arrived,
They were together, and he fell.

Defunctive music under sea
Passed seaward with the passing bell
Slowly: the God Hercules
Had left him, that had loved him well.

The horses, under the axletree
Beat up the dawn from Istria
With even feet. Her shuttered barge
Burned on the water all the day.

But this or such was Bleistein’s way:
A saggy bending of the knees
And elbows, with the palms turned out,
Chicago Semite Viennese.

A lustreless protrusive eye
Stares from the protozoic slime
At a perspective of Canaletto.
The smoky candle end of time

Declines. On the Rialto once.
The rats are underneath the piles.
The Jew is underneath the lot.
Money in furs. The boatman smiles,

Princess Volupine extends
A meagre, blue-nailed, phthisic hand
To climb the waterstair. Lights, Lights,
She entertains Sir Ferdinand

Klein. Who clipped the lion’s wings
And flea’d his rump and pared his claws?
Thought Burbank, meditating on
Time’s ruins, and the seven laws.